пчеловвод FM

Однажды все дети хотели стать космонавтами Гагаринами. Даже девочки. Потому что быть первым человеком - охуенно! А быть первой женщиной, но всё равно вторым человеком - скучно. Мои же детские мечты всегда сходились на пути к дзену. Бытность неодушевлённых предметов манила неизведанностью. В одно лето я мечтал стать комбайном «Нива СК-5». Чтоб после ночного дождя выйти с рассветом в сонное поле и перевыполнить ебучий план. Чтобы дед поперхнулся самосадом и крякнул в просмоленный ус: - Вот это внук растёт. Не внук, а машина. Мощь, блятдь! В другое лето я мечтал стать паровозом «Ерь». С краснющей звездой во всю морду. Чтоб сквозь бескрайние леса - чух-чух. Чтоб сквозь морозную дымку на переезде - ту-ту. Чтоб не как Мишкин батя, по синей лавке забывать, и сбивать зевак каждый месяц. Чтоб потом бродячие собаки рельсы кровавые лизали. Всегда надо ту-ту делать. И каждое, без исключения, лето я мечтал стать половником. Тем самым, которым моя бабка деда охаживала. Чтоб сломаться. Жалко ведь деда. Уж места на нём живого нет. Ну, подумаешь пьёт. На свои же. Вот ябы такой – хуякс и сломался. Прям пополам. Вдоль. Чтоб в ремонте сказали, что ремонту не подлежит. И бабушка бы успокоилась. И стала бы его только крапивой иногда стегать. Дед бы крапивы боялся больше, чем половника и пить бы бросил. Вот такой дзен я постиг, когда был маленьким. А может я только мечтал им быть.

Так хочется вновь научится находить связи в бессвязных речах. Видеть смысл в окружающем. Ощущать тепло дыхания и чувствовать нежность прикосновений… Помнить себя позавчерашним поэтом. Вчерашним творцом сегодняшних мыслей. Венцом событий. Вязать узелки на память и ввязываться в водовороты эмоций. Думать о людях хорошее… Понимать, что на твоих плечах лежит не пыль прожитых лет, а держится вся земля. Зачёркивать написанное, а не стирать. Строить планы, а не выкладывать сторис… Готовится к забытым полётам, глядя на потухшие звёзды. Наблюдая за птицами. За тем, как они встают на крыло. Первый раз. Прочь из твоих рук. Бежать за ними по мокрому песку. Оставляя за собой трехпалые следы. Ощущать сопротивление воздуха грудью. Чувствовать бездну под собой. Видеть убегающую в горизонт тень. Лететь туда навстречу новому рассвету. Сквозь жидкую ночь… Падать. Опять. Падать, разбиваясь о закрытые двери, сердца. Об отведённые в сторону глаза и не протянутые вовремя руки. Наматываясь на бесконечные колёса. Понимать, что знаки мельчают. А раньше их было видно только поднявшись ввысь. Теперь они стали затёртой разметкой дорог… - Стой, сука! Куда прёшь? Красный, блядь!

Однажды Геннадий нажрался несвежих грибов... Он сидел на кухне и думал - грибы.. грибы.. их едят. А кто ест? Люди. А люди что делают? Люди читают и пишут. Пишут.. пишут писатели. Писатель Грибоедов. Об чем же он писал? Об чем? Бесконечный поток вопросов выводил Геннадия из себя и заводил обратно. Геннадий не мог вспомнить, так как не был в школе уже лет двадцать. Он попытался лечь спать, но проворочался до часу дня и все никак не мог уснуть. Сказывалась предварительно проспанная в кровати ночь. - Сука такая! - ворчал Геннадий, закручиваясь потуже в одеяло. Его мышечная память вспоминала тугие пеленки, в которые его когда-то заворачивала бабушка. Геннадий не выдержал и встал. У него был старенький Пентиум 2 и модемное подключение, но Геннадий побаивался бесовской электроники, а потому достал из ниши над унитазом пыльный читательский билет, надел свой драный пуховик и отправился в библиотеку. На улице трещал мороз. На месте библиотеки рос бурьян и, несмотря на холод, еблись собаки. Библиотеку давно снесли. Геннадий принялся ходить по району кругами и расспрашивать прохожих, где найти другую библиотеку. Глядя на его затёртый пуховик, люди шарахались от него и молчали. Одна девушка попыталась ответить, но Геннадий так пристально и не моргая смотрел ей в глаза, что она не выдержала и убежала. Наконец он уперся лбом в какой-то бордель. Там он так заебал своими бессвязными и глупыми вопросами местную "мамку", что она дала ему почитать слипшийся и покрытый пятнами роман Донцовой, лежавший под ножкой колченогого стола. Геннадий лег на пол и стал с увлечением читать. Мешало лишь то, что из дверей сильно дуло - входили всякие мужики с шишками на штанах. Входя в бордель мужики шумно дышали и бешено осматривались. А уходили уже какие-то сдувшиеся, ослабшие и без шишек. Чтобы избежать смерти от сквозняка, Геннадий закрутился в ковер, который как оказалось был прибит гвоздями к полу. Так он и лежал бы в ковре, ощетинившийся выдранными гвоздями как ёж, до второго пришествия, но у мамки кончилось терпение и позвав на подмогу двух толстых шлюх, она выкатила Геннадия в ковре на мороз вместе с книгой. К вечеру стемнело, вокруг везли на санках детей из детских садиков, хлопали двери и хозяйки варили борщ. Мир вокруг заполнялся литрами свежего горячего борща, ещё недавно лежавшего скучными и холодными буряками и картофелинами на пыльных полках универсамных магазинов. Геннадий дочитал роман насколько смог - последние страницы склеились в единую деревянную массу. И выползши из ковра аки червь, отправился домой, доедать оставленные на кухне, в тепле, грибы. В тот вечер он до самого утра разговаривал с грибами на кухне ночью. Они хвалили его за начитанность, трогали бицуху и всячески ублажали. Геннадий чувствовал себя как король и ходил по дому барином. Праздник омрачало лишь то, что сосед по лестничной клетке, пьяный, насрал на самой клетке - он слишком волновался, потому что завтра ему предстояло принимать выпускные экзамены у своих студентов в университете ядерной химии. - Химия-химия, вся залупа синяя! - орал дребезжащим голосом сосед на весь подъезд, отвлекая Геннадия от попыток поцеловать взасос скользкий маринованный опенок. - Опиатов тебе не хватает! - кричал вполоборота Геннадий, не рассчитывая на то, что сосед его услышит: - Я тебе попозже принесу! К утру Геннадий вдоволь наигрался с грибами, извозив в них всю квартиру. Он вышел, голый, с тарелкой грибной слизи, на лестничную клетку-площадку. Сосед-профессор лежал у мусоропровода не шевелясь. - Вам еще нужны грибы? - нерешительно поинтересовался Геннадий. - Наверное он притворяется спящим, чтобы не идти на экзамен - подумал Геннадий. Он присел перед профессором и стал поливать его тело, голову и седую бороду, грибной слизью. От слизи шел пар. - А по вам грибы текут, хе-хе-хе - посмеялся Геннадий, желая растормошить профессора. Но его собственный смех показался ему таким скрипучим, пластмассовым и наигранным, что его аж покоробило. Позади раздался визг. Это толстая жена профессора, которая на пару с Альцгеймером искала мужа всю ночь в квартире и наконец случайно вышла на лестничную клетку. Где и застала голого Геннадия с тарелкой и мужем. Толстуха завопила повторно - да так звонко, что у Геннадия заложило уши. Пригибаясь, как под обстрелом, он кинулся обратно в свою холостяцкую берлогу. Загромыхала оброненная на этаже алюминиевая тарелка. Он плотно затворил дверь и закрылся на все замки. Из-за двери глухо слышались нескончаемые визги соседки. - Почему она кричит? А точнее зачем? Ведь от ее криков ничего не меняется, кроме положения атомов воздуха в пространстве, - размышлял Геннадий, залезая в ванну. Влезши в ванну, он открыл горячую воду на полную мощность и стал разглядывать потолок. С потолка свисали клочья облупившейся краски. Сейчас эти клочья шевелились и разрастались. Завороженный Геннадий расслабился в кипятке, наблюдая за рождением причудливейших узоров. - Я всемирный регистратор искажений пространства - горделиво думал об себе Геннадий: - Преобразую их в игрушки-смыслы и верховожу условностями, восседая на горе из предположений… Когда вода скрыла бледное изможденное лицо, голубые глаза Геннадия все так же завороженно взирали на разворачивающееся прямо перед ним буйство лохмотьев засохшей нищеты..